А. Скромницкий. “Психологический этюд в письмах”
Письмо первое.
11.07.2004.
Странно, но я никогда не писал тебе писем. Это – первое. Смутно я понимал, почему не писал раньше, и только сейчас это прояснилось.
Долгое время я наблюдал за твоей жизнью, бедами и победами, за отдыхом и за работой, – в результате складывалась удивительная мозаика, где края и самые неважные элементы были четко и ладно выложены, однако как-то чудно: с острыми, обрывистыми краями вовнутрь картины, где зияла большая дыра, пустота.
Вчера на месте пустоты я смог выложить последний, главный, можно даже сказать, ключевой элемент – в раз все острые углы вошли в пазы нового элемента. Теперь мне стали понятны большинство твоих поступков, дел, мыслей, желаний. Меня мучили постоянные недомолвки, утаивания с твоей стороны, и даже больше – обман. Они создавали туман, через который не проникал свет из одной души в другую.
Я жил себе, пытаясь осуществить намеченные у нас с тобой планы, но когда планы не сбылись, стали происходить диковинные преображения в твоём поведении. Ты мстила за что-то, что было раньше, много-много раньше. Что это было? Я путался в догадках.
Кони. Страсть к лошадям. Одержимая и неостановимая страсть к лошадям. Откуда она? Очень и очень долго тебе не приходилось сталкиваться с ними, особенно в городе. Тогда где же, и, главное, когда? Почему кони тебя так привлекали? Меня скорей пугало такое увлечение, чем радовало. Стояла ли за этим трагедия или что-то большее? Здесь я тоже не находил ответа.
Мужчины. Твоя влюбчивость в мужчин. Фатальная влюбчивость в каждого, кому Природа на лице и теле написала «мой избранник». Здесь было проще, так поначалу казалось. Долгое одиночество в детстве, отчаянная, такая же долгая, как и одиночество, неразделенная первая любовь в школе. Потом бурная и необузданная (любовь ли?) в годы юности. Скорее страсть, дикая и слепая. Гнетущая, угнетающая. Она не прерывалась. Безусловно, она прерывалась во времени. Об этом не говорилось, но слышалось. Четыре года страсти? Да быть такого не может, говорил я себе. Как позже выяснилось – и не было, да только позже, до этого момента я ведь не знал.
Верховенство красоты, внешней красоты – этот принцип ты носила в себе, также не высказывая прямо, но защищая всеми силами, если его пытались пошатнуть. Я пытался, мне не удалось, и тогда туман в середине картины вновь сгущался, света становилось меньше.
Дни и месяцы радости к жизни начали изредко сменяться у тебя потерей ориентиров и ценностей. В чем проявлялось? В некой злобе и истеричности. Истеричность, скорее нервозность, стала реакцией на усиленное воздействие на тебя дома, родителей. Ты говорила слова, которые противоречили всему сказанному тобой ранее. Ты не отстаивала своих позиций, а переливала чужие себе, чужие по сути, чужие по духу. Эту неспособность отстоять себя, я объяснял зависимым положением в семье (мне самому у тебя дома пытались навязывать свои мнения, однако я не принимал мнений других, пытаясь жить в согласии с собой; этого согласия с собой я начал добиваться довольно поздно, лет с девятнадцати).
Твоя бознь переростания любви духовной, человеческой в плотскую, половую. Это разделение на два вида, абсолютно друг другу враждебных, я разрабатывал теоретически года два-три, и причиной тому, а может быть виной, то, что я столкнулся в юности с обеими, хотя считал, что она одна единая, неразделимая. Сути я не понимал. Чего же боялась ты? Почему плотская так тебя влекла и так неминуемо отталкивала? И больше отталкивала. Что крылось за этим? Почему ты перестала быть чуткой? Даже чёрствой и адски эгоистичной. Почему мне казалось, что в этой плоскости есть скрытая беда, до сих пор утаиваемая, неозвученная.
Туман сгущался.
Появились увлечения на стороне. Я был удивлен не тем, что это имело место, а другим. И это ставило меня в тупик. Со всеми молодыми людьми, я заметил, ты радостно общалась по телефону. Но о чем ты общалась? Ты всегда, без единого исключения, рассказывала дословно, буквально дословно, тоже, что рассказывала мне, без особых добавлений или утаек. Одно и то же! Что здесь? Невозможность поделиться с другом, со мной, простым или сокровенным, и это толкало бы тебя на общение с другими на те же темы? Нет, ибо со мной можно было и получалось делиться. Тогда что же? Тут я и поражался. Что-то во мне? Нет. В тебе? Я предположил, что да.
Но света пробивалось меньше.
Пошли учеба напряженным ритмом, репетиции и спектакли в театре, время заполнялось с утра до вечера – до позднего вечера – занятиями.
Театр. Я приходил на каждую премьеру или просто на спектакль. Приходил с целью, всегда и непременно с целью, поддержать, помочь, оценить, высказать своё мнение, критику, перенять боли и радости рабочих дней. Мне были рады, меня ждали. Но меня часто после спектаклей ждали не просто, а с чем-то, и это что-то были цветы: любые, пусть полевые или декоративные, но цветы. Однажды, на первую премьеру детского спектакля «Карнавал сказок» я принес 11 белых роз, думая обрадовать человека в её знаменательный день первых шагов по сцене. Потом, другим разом, я передумал дарить цветы со сцены, я считал, что такая публичность, будет показухой и что я не буду выставлять свои интимные чувства на глаза посторонним, пусть это останется частным явлением. Неискренность дарения цветов в будущем мною предугадывалась: ухажеров будет хоть отбавляй с цветами, и кто из них будет ценить и любить в тебе человека? Они будут ценить актрису, да и то с фалшью, лицемеря и прикрывая гадкие помыслы неотразимым щитом, таким как цветы. И я не дарил цветы и говорил почему. Что я получил в ответ? Презрение, самое настоящее, пугающее презрение. Звучала и слышалась злоба, ненависть. За что? За отсутствие цветов, подаренных со сцены? Нет, мне казалось, что причина в другом. Тогда в чём же? Откуда этот небывалый доселе острый, ранящий угол в мозаике, словно клинок римского меча? Угол обоюдоострый, ибо как объяснить, что я, приходивший на премьеры с чистой душой, с заботой о деле твоём, после спектакля встречал тебя ожесточенной, ненавидящей, желчной (такого не было даже за месяц до того), едкой и… расстроенной фактом – «нет цветов».
Вот тогда я столкнулся с тем, что проводил время не за обсуждением текущих или общих дел, проблем, планов, а в успокаивании тебя; я пытался быть таким, каким и пришел, добрым, с чистой, незапятнанной душой. И мне удавалось через минут сорок ли шестьдесят привести тебя в норму, именно привести, так как сама ты ничего не могла сделать над собой, чтобы посмотреть на меня добрыми глазами. Я впервые прилагал усилия, чтобы вывести человека из этого состояния ненависти, презрения. Так повторялось четыре раза именно после спектаклей, майскими вечерами, когда я стремился к тебе, и либо ждал начала спектакля, либо врывался в зал в последние пару минут до поднятия занавеса. Хотя я ошибся, таких случаев было три. Один выпадает, так как ты сразу сев в машину (очень враждебно настроенная, не скрою), и, увидев букет ландышей, оставила гнев и сменила его на милость, повеселела, разговорилась и ситуация не пошла былым манером. Остальные случаи показывали всё большее ожесточение. И вот воскресным днём конца мая я ждутебя после представления. Это был первый раз, когда я сознательно не пошел в театр, а прибыл только к окончанию. Мне стало интересно, что стоит за всем твоим поведением. Я хотел взять внезапностью любые обнаружившиеся факты. Из служебного входа несколько позже всех остальных, что меня озадачило, – не пропустил ли я тебя, ведь роль в спектакле у тебя была небольшая; ты вышла с молодым человеком, отменной наружности – чернявый, слащавый, празднично одетый; у него в руках был твой пакет с книгами и клавирами. Вновь меня удивило. Вы замечаете меня, быстро подходите, знакомишь тоже поспешно. Всё бы ничего, но на лице молодого человека неописуемая растерянность «куда-бежать-так-подвели». Он ничего не знал! Его обманывали, его жестоко обманывали.
Дальше произошла пикантная сцена, когда молодой человек мгновенно, раздосадовано умыл руки; меня спросила: «А чего ты пришел?» – вот же ж не вовремя! – и за тем последовала череда необъяснимых истерических действий, сумбурных наборов слов, прикрывание ладоня ми лица, самоуничижения, бичевания, растерянности, забывчивости, терзания, резкой перемены настроения… и казалось бы, без причин. Но причина была.
Темнело. Свет затухал. Картина колола всеми углами, было больно и страшно. Больно мне, прикасавшемуся, и страшно за тебя. Ведь это была самая настоящая истерика. А если она произошла, то причина была и, судя по всему – так я рассуждал тогда – из-за очень тяжелого времени года: сессия в Консерватории, множество репетиций, спектаклей. Я тебя очень редко видел. То бишь я приписал этот внутренний твой взрыв внешним обстоятельствам. Отчасти был прав: они пробудили, заставили выйти наружу тому, что пряталось внутри.
Участились недомолвки, утаивания, появилась двойная действительность, перекрещивание которой не допускалось в твоём сознании при общении с разными людьми. Что-то говорило тебе, что так нельзя, и это вырывалось в поступки. Поступки говорили сами за себя.
Post a Comment